Павел Адельгейм, школьник
«Мама без особенной радости, но удовлетворенно сказала: „Сдох, собака!“»

К 1953 году все мои родственники были уничтожены или пострадали как члены семей врагов народа. С матерью мы жили в это время в ссылке в поселке Ак-Тау Карагандинской области (это Северный Казахстан). Что такое репрессии, я узнал в самом раннем детстве, когда арестовали мать и меня

Николай Перцов, школьник
«Пришел водопроводчик что-то чинить и сказал: „А что собственно произошло? Может, дальше будет и лучше“. Мама просто отказалась от его услуг»

В 1953 году мне было восемь лет, я учился в первом классе. Не помню, как именно я узнал о смерти Сталина, но помню сводки о его здоровье в предыдущие дни и словосочетание «дыхание Чейна-Стокса». В моей семье настоящей скорби не было, была какая-то оторопь. А скорбь

Нина Катерли, студентка
«Обвила портрет остатками своего пионерского галстука, упала на колени и клялась, что отдам за дело партии все силы, а если потребуется, то и жизнь»

О смерти Сталина я услышала по радио. Это было утром, наверное, 6 марта. Мама [Елена Катерли] сразу уехала в Союз Писателей, где она была тогда вторым секретарем, а отец [Семен Фарфель] в то время находился на Урале, куда его, опального журналиста, перевели — фактически сослали —

Майя Нусинова, учительница
«Многие потом рассказывали, как были счастливы. Не знаю, я помню только ужас»

Мы жили на Гоголевском бульваре в доме 21, квартира 33. Это была огромная коммунальная квартира, шесть семей, почти тридцать человек. Конечно, в семье были репрессированные, в какой же семье не было? Из близких — два моих дяди. В 49-м году забрали папиного брата, профессора Исаака Нусинова

Алла Максимова, школьница
«Когда сообщили, что Сталин умер, я немного послушала радио — и уснула»

Я пережила блокаду, и, наверное, поэтому все свое детство, отрочество и юность, лет до тридцати, почти непрерывно болела. Лежала дома, а за стенкой все время говорило радио. В 1953 году оно сначала говорило про «дело врачей», тяжелым таким, каменным голосом — я мало что тогда понимала,

Андрей Воробьев, врач
«Я пытался скрыть свою радость, но совсем спрятать улыбку, которая мне разрывала рот, я не мог»

В 1953 году я жил у жены на Кузнецком мосту. Биографии у нас с женой похожи. Моего отца арестовали в 36-м и в том же году расстреляли. Маму взяли в день его расстрела, 20 декабря 1936 года, и дали десять лет строгого режима — она была

Станислав Красовицкий, школьник
«Отец, который вообще-то скептически относился к советской власти, тем не менее, сказал: „Умер хозяин“»

О смерти Сталина мы узнали, наверное, по радио — тогда эти репродукторы были. Помню, что отец, который вообще-то скептически относился к советской власти, тем не менее, сказал: «Умер хозяин». Я особого горя не испытывал, близко к сердцу не принимал и не плакал — отнесся, скорее, как

Вера Звонарева, школьница
«5 марта от ужаса, со словами „как жить дальше?“ умерла моя тетка, которой было всего 43 года»

Когда Сталин умер, мне было 12 лет. Вся наша школа рыдала. Учителя плакали в голос. Больше всего меня удивляло, что плачет большой, сильный и строгий директор, снимающий очки и вытирающий глаза — это очень занимало мои мысли, отвлекая, наверно, от основной, но далекой беды — рядом

Георгий Мирский, аспирант
«Ни разу за все те дни я не видел ни одного человека, который выглядел бы глубоко переживающим, рыдающим»

Я в это время был аспирантом в Московском институте востоковедения, мне было 26 лет. Услышали мы с матерью новость по радио, мать выбежала в коридор нашей коммунальной квартиры, натолкнулась на соседку и воскликнула: «Сталин умер!» Соседка зажала ей ладонью рот: «Вы с ума сошли!» — «Да

Наталья Старостина, школьница
«Надо заплакать — неприлично же, когда все рыдают, а тут стоит какой-то пень»

Мне было 11 лет, и я даже толком не знала, где мой отец [футболист Андрей Старостин]. Никто не говорил «твой отец сидит», и никто особенно не скрывал, а было непонятно что. И меня это вполне устраивало. Мы с мамой в то время кочевали по теткам. Няня