Андрей Зализняк, студент
«Абсолютное ощущение конца эпохи с неизвестным продолжением, в некотором смысле — и конца света»

image

Я узнал о смерти Сталина утром, перед тем, как идти в университет. По радио. Сообщения о болезни были, наверное, но я этого не помню — во всяком случае, в моем окружении никто не подозревал, что болезнь может быть смертельной. Первая реакция — неожиданность. Абсолютное ощущение конца эпохи с неизвестным продолжением, в некотором смысле — и конца света. Произошло что-то, после чего абсолютно непонятно, как будет жизнь устроена и, в общем, страшно.

В моей семье близких репрессированных не было, только на втором уровне. Я в то время жил без отца, только с матерью, которая была склонна с большим испугом относиться к окружающей действительности, и меня она очень сознательно оберегала от представлений об этой жизни.

В университете примерно помню тот день. Все занятия отменили, и нас повели в Коммунистическую аудиторию, она была полна, и один за другим профессора на сцене должны были вставать и плакать, и еще что-то говорить при этом. В аудитории тоже среди студентов и особенно студенток сколько угодно было тех, которые плакали. Мне сейчас трудно вспомнить свою реакцию — боюсь, что наложатся более поздние ощущения, но некоторый элемент казенности, очень неприятной, я чувствовал.

Не помню, в тот же день, или нет, стало известно, что можно пойти попрощаться со Сталиным в Колонный зал. Поскольку это действительно было зрелище для мальчишек очень интригующее, то я отправился туда. К счастью, один. В компании совершенно неизвестно, чем бы кончилось.

Больше всего было любопытства, но, может быть, и ощущение причастности к историческому событию. Я бодро пошел — мы жили тогда в районе Грузинских улиц, между Белорусским вокзалом и Пресней. Пошел пешком по улице Горького, до Пушкинской площади добрался совершенно свободно, народ там был, но… густело понемножку. Перешел туда, где сейчас кинотеатр «Россия», к началу Большой Дмитровки. Я вполне понимал, как попасть в Колонный зал — это была самая прямая дорога, и совершенно не представлял себе ничего другого, кроме чистой географии — дойти и все…

Я подошел к горлу, к устью Дмитровки, и там началось то, что мне очень не понравилось. Потому что я вообще толпу не люблю. И такое стеснение справа и слева, когда никуда не двинешься, у меня вызывает большой дискомфорт. К великому счастью, я быстро успел почувствовать, что это мне совсем не нравится — еще в тот момент, когда можно было протиснуться назад. Я прошел по Дмитровке совсем чуть-чуть и понял, что там уже плохо, а впереди еще хуже, и продрался обратно.

Я решил: нет — так нет. То есть любопытство было, конечно, но не настолько непреодолимое, чтобы ради этого рисковать, — хотя мне и в голову не приходило, что дальше будет Ходынка. Просто очень противно стало в таком тесном месте.

Мама не пошла — об этом не было и речи. Она узнала о давке и гибели людей еще до того, как я успел вернуться домой, но не успела сильно испугаться, потому что сперва услышала от соседей что-то неопределенное о том, что происходит в Москве, и не представляла масштаба опасности… и тут я вернулся.

Она испугалась задним страхом на день или два позже, когда начали поступать сведения о жертвах. Стало известно, что некоторые дальние знакомые погибли, в основном — мальчишки-девчонки. Во многих местах погибли люди, на Трубной было самое ужасное, и на Дмитровке тоже — там довольно много людей было просто раздавлено о стены. Какого-нибудь выступа стены было достаточно… практически на всем протяжении лежали трупы.

Мой тогдашний приятель оказался необычайно ловок, героического склада был человек, и он считал своим долгом побывать там непременно. Он говорил, что ему удалось пройти мимо гроба Сталина трижды, — может и преувеличил немного свои подвиги. Потом уже стало ясно, что это был смертельный номер.

О тех днях еще помню, что кое-кто с нашего курса написал стихи в честь Сталина, такие торжественно-восхваляющие-похоронные — все-таки филологический факультет. Стихов не запомнил, только сам факт. И это не было официальным, казенным поступком — автор совершенно искренне их написал.

XX съезд, конечно, стал откровением для нас. Откровение соединялось из двух частей: во-первых, из самих фактов, о которых мы прежде не подозревали, и во-вторых, из того факта, что об этом вдруг стало можно говорить.

Андрей Анатольевич Зализняк (р. 1935), лингвист

Подготовила Анна Марголис