Владимир Федоров, первоклассник
«Надо, наверное, Ворошилова назначить главным»

В марте 1953 года я заканчивал первый класс. Родители — инженеры, техническая интеллигенция, отец занимался проблематикой, связанной с радиоактивностью, работал в закрытых зонах. В нашей семье репрессированных не было, но один близкий друг отца, будучи активным молодым коммунистом был репрессирован. Дело было после убийства Кирова. Три

Евгений Прохоров, первоклассник
«Такое было ощущение, что никто не знает, как себя вести»

Зимой 1952/53 года я учился в первом классе московской школы № 10 (1-й Хвостов переулок в Замоскворечьи) и жил на Большой Полянке в коммунальной квартире. Сталин представлялся тогда просто сверхчеловеком, поэтому я как-то спросил маму: «Как ты думаешь, Сталин умрет?» Мать насторожилась: «А в школе что

Адольф Шапиро, семиклассник
«Была такая тишина, что слышался слабый треск репродукторов»

В слезливый мартовский день 53-го года нас, школьников, собрали в актовом зале. В центре маячил гипсовый бюст почившего вождя. Мы окружили его, как язычники идола. Никто из нас не плакал, все были подавлены атмосферой таинства. Слышались всхлипыванья и сдавленные рыданья учителей. Они подходили к директору школы

Рахиль Самолюбова, семиклассница
«Было предчувствие неминуемой катастрофы»

Когда умер Сталин, мне было 14 лет. Сообщение о его болезни были для меня личным горем. Я боялась за его жизнь, находившуюся в руках врачей-убийц. Со всех сторон только и слышалось об их злодеяниях. Когда объявили о смерти великого вождя, я ни свет, ни заря отправилась

Виктор Иоэльс, художник
«Какой-то полковник с красными глазами, от которого пахло хорошим коньяком, кричал: „Скорее, скорее, проходите скорее!“»

В марте 1953-го мне было 24 года, вернулся в Москву после армии. Во всех средствах массовой информации передавали о болезни вождя и учителя, и было ясно: либо он уже помер, либо скоро помрет. Сообщили об этом, по-моему, ночью или где-то на рассвете. В этот день мне

Андрей Красулин, десятиклассник
«Это было совершенно новое чувство, ощущение карнавала. Обстановка не радости, а свободы и безвластия»

Весной 1953 года я учился в последнем классе московской средней художественной школы в Лаврушинском переулке. А жил я в это время то в полуподвале у тети Нины на Бужениновской улице, на Преображенке, то у тети Кати у Красных ворот. Мой отец был с первого курса Московского

Виктор Голышев, девятиклассник
«Я подумал: чего он заплакал? Наоборот хорошо — уроков не будет»

Я родился в 37-м году. В это время отец уже был уволен из Наркомата внешней торговли, а мать была студенткой Литинститута. Мы жили в Москве, в проезде Художественного театра. Из репрессированных в нашей семье была только мачеха, но отец женился на ней позже, году в 57-м,

Татьяна Поспелова, десятиклассница
«Мне налили немножко водки. Тост был такой: „Ну, слава Богу!“»

Я выросла в семье, где были репрессированные. Бабушку и деда — отчима моей мамы — в 1937 году расстреляли. Мы долгое время не знали, как они умерли. Вначале нам давали совершенно лживые сведения, только потом выяснилось, что их расстреляли сразу же. Мама свое ранее детство провела

Роксана Стриковская, врач-лаборант
«Я очень хорошо запомнила, что надо было не показать своего равнодушия к этому событию»

Мы жили на Арбате, на улице Веснина, сейчас это Денежный переулок, в коммунальной квартире. Нас было четверо семейств. И среди жильцов была такая Марья Ивановна Маркелова, которая совершенно явно состояла в сексотах, то есть у нее была связь с НКВД, они периодически с ней общались, и,

Ревекка Фрумкина, студентка
«Помню свой ужас — ни на минуту у меня не было идеи, что теперь будет лучше»

Осень–зима 1952/53 года — разгар антиеврейской кампании. Мама жила в ожидании, что за ней придут — как уже приходили за многими вокруг, — и всё на этом кончится. Я это отчасти понимала и была испугана, а к тому же у меня были и свои причины бояться.