Елена Пастернак, школьница
«Я спросила маму: „Как же так, все огорчены и встревожены, а ты не любишь Сталина?“»

Я родилась 7 ноября 1936 года. Мои родители работали в театре Образцова. Мама была заведующей литературной частью, а папа — актером. Жили мы тогда на Остоженке, в доме 41, а после ареста моего деда, Густава Густавовича Шпета, переехали в Брюсовский переулок, чтобы занять его кабинет. Иначе

Лидия Либединская, школьница
«Мама плакала, наверное, потому что было неизвестно, что будет дальше»

Мой папа был советский писатель, довольно известный в то время. Помню, мы собирались в школу, и тут же сидела моя маленькая сестричка. Он на нее так посмотрел и сказал: «Маленькая и не понимаешь, что произошло». Папа был сдержанный, но грустный. Потом я пошла в школу, зашла

Анастасия Баранович-Поливанова, студентка
«Соседи растерянно спрашивали: „Кто ж у нас теперь будет? Может, Левитан?“»

Я тогда училась в испанской группе романо-германского отделения филфака МГУ. И несколько дней перед 5 марта мы с нашим испанцем-преподавателем на каждом занятии переводили бюллетень о здоровье Сталина, который печатался во всех газетах. Весь, включая температуру и количество белка в моче, переводили прямо с ходу с

Мария Рольникайте, театральный работник
«Он накрылся с головой одеялом и шепотом отвечает: „Ты мне ничего не говорил, я ничего не слышал“»

О сталинских репрессиях я, безусловно, знала — у меня дядя был депортирован. Брата моего отца с женой и двумя маленькими детьми в 40-м году выслали в Сибирь. Мне тогда было тринадцать лет. Помню, как отцу позвонили по телефону, и незнакомый мужской голос сказал, что в Новой

Наталья Камышникова, школьница
«Тот факт, что у Сталина могут быть физиологические функции, произвел на меня какое-то освобождающее действие»

В марте 1953 года мне было девять лет. Родители мои относились ко всему происходящему с одесским скепсисом, но в доме о политике прямо не говорили. Увольнения с работы, невозможность попасть в институт, постоянные компании борьбы с каким-нибудь вражеским проявлением и отчеты о них в газетах упоминались,

Елена Закс, студентка
«Я боялась, что власть перестанет соблюдать даже внешние приличия»

Мне кажется, что о смерти Сталина я узнала из-за траурной музыки, которую передавали по радио. Кроме того, несколько дней передавали сводки о болезни, и по этим сообщениям было понятно, что дело его плохо, и мы ждали извещения о смерти со дня на день. Когда Сталин умер,

Инна Биргер, учительница
«Весь класс плакал, и я с ними вместе»

Я тогда работала в женской школе учителем истории в старших классах. Вошла в класс, все встали, как обычно встают, когда учитель входит, и я сказала: «Вот такое общее горе, вот такое несчастье». Они уже знали. Весь класс плакал, и я с ними вместе. Как преподаватель истории

Вера Лашкова, школьница
«Я была маленькой девочкой и не чувствовала ни уважения, ни преклонения»

В марте 1953 года мне было восемь лет, я лежала в больнице. Я запомнила это известие, которое вошло в палату, как воздушная волна прошла. Врачи, санитарки… волна печали. Для меня это не стало событием. Я была маленькой девочкой и не чувствовала ни уважения, ни преклонения. Имя

Игорь Каспэ, студент
«На мешках с песком стояли солдаты и сапогами отбивались от пытавшихся взобраться на борта»

Сообщение о смерти Сталина не было неожиданным. Еще 3 марта стало известно о «постигшем нашу партию и наш народ несчастьи» — тяжелой болезни генералиссимуса. Но, по крайней мере внешне, все делали вид, что силлогизм «Кай человек, а следовательно…» им неизвестен. Смеху, конечно, эти три дня не

Татьяна Правдина, студентка
«Почему-то у меня действительно было ощущение грусти»

В то время я была уже вполне взрослым человеком. 1953 год, мне, соответственно, 25 лет. Я училась в Московском институте востоковедения, он находился в Сокольниках, в Ростокинском проезде. Помню, как приехала в институт, шла с печальным лицом, и тут мой друг Ляндрес (потом он стал писателем